Вторник, Октября 23, 2018
   
Text Size

Поиск по сайту

Зарождение, расцвет и кризис идеи кодификации.

Что законы суть свидетели и мерило культурности народов и эпох, что поначалу лишь законы делают одиночек обществом, дикарей – гражданами – со времени Гомеровой "Одиссеи" до Шиллеровой "Прогулки" считается давней западной традицией. Потому-то человечество увязало наибольшую славу с именами людей, которые согражданам своим написали или в качестве дара богов передали законы: Хаммурапи, Моисей, Солон значили как основатели человеческих порядков более тех, кто были только героями или мыслителями, - да и на челе таких спорных фигур как Юстиниан или даже Наполеон сохранен отблеск этого блеска основателя ради их законодательства.



Мы намерены здесь, однако, говорить не о законах вообще (тогда нашим предметом сделалось бы не иное, как становление и движение культур или самих цивилизаций), но о кодификациях. Под таковыми, однако, должно здесь понимать не только запись права во взаимосвязанной области жизни (тогда Corpus Juris или Саксонское Зерцало также были бы кодификацией), но нечто более определенное: подчинение судей и правоприменителей господству беспробельной системы норм, восходящей свободным от противоречий рядом целостных правовых норм, целостных правовых институтов к высшим понятиям и принципам. В этом смысле кодификация есть единственное в своем роде тяжко обретенное и тяжело защищаемое творение правовой культуры на западно- и среднеевропейской почве – и поначалу только на ней; одно из характерных образований европейского, духа, в котором с особой выраженностью проявилось его общественное и идейно-историческое своеобразие.

Поскольку преобладающая часть этого доклада относится к пониманию хода развития этого явления, то не стоит в конце задерживаться на обретениях. Современная кодификация есть высоко развитое творение цивилизации. В качестве такового она ставит современности задачу освоить, испытать и обновить большое наследство. Нуждаются же и железные дороги, производственные и энергетические сооружения не только в уходе и заботе, но и в напутствии новому поколению, чтобы сумело их поддержать, и, наконец, в приспособлении к новым обстоятельствам; сколь более очевидно это в отношении таких, в глубине нежных и немощных творений духа, покоящихся не на столь массивных властных и жизненных стремлениях, а на незабвенном правосознании единицы и на священном нравственном состоянии общественности! В видах на будущее кодификации кроется многое от предстоящей судьбы справедливости в мире.

Тип законогосподства (Gesetzesherrschaft), который отчетливее всего выражен в гражданских и уголовных кодексах современной нации, настолько само собой подразумеваем для сегодняшнего общественного самосознания, что требуется особое размышление, дабы понять, что он никоим образом не есть неотъемлемое состояние более высокой правовой культуры. В реальности правовая история демонстрирует много более культур иного стиля.

а) Далее всего отстоит от современного кодекса господство неписанной или вообще неузаконенной традиции – будь то элементарное живое жизненное употребление, как в самых ранних состояниях Античности или Европы, будь то специализированная усовершенствованная дисциплина (как в римском классическом и, преимущественно, англосаксонском праве), либо, наконец, ratio scripta, ставший письменным авторитетом образцовой предкультуры, как Согрus iuris в Европе или сочинения великих юристов поздней античности. И для современности этот тип продолжает жить – в англосаксонском праве юристов, а также в романо-германском праве Южной Африки.

б) Однако и господству узаконенного права нечего делать с главными идеями современной кодификации, разве что не идет речь о взаимосвязанном обозначении. Социологически основная форма правоустановления (Rechtssetzung) - относительное, социальное или политическое сплочение (Einung) посредством заключения мира или достижения нового господства; преобладают к тому же эмпирические междуформы, как XII Таблиц, законы ранних германских королей, средневековые "земские миры" или земское право доабсолютистских сословных государств[1].

Возобладал ли элемент сплочения или господства, одному равно чужды эти законы, что знает только современная кодификация: духовным властным велениям свободной, единственно Логосу обязанной этической и методической системы, желающей подчинить себе действительность. Во всех и каждом из старейших законов будем, мы находить поэтому в преемственности и даже в преобразовании намного более сильную привязку к традиции, чем известна благородной надменности современного духа.

II

1. Первая задача этого доклада - обстоятельнее показать особые условия современной кодификации. Они оба, в своем роде единственные в истории права основные условия, таковы:

а) конституционно-политически – это суверенитет, будь то правителей, будь то современных демократических наций с их монополизацией всего правоустановления (Rechtssetzung) государством, углубленной разделением законодательной и правоприменительной властей;

б) идейно-исторически - это притязание духовно продвинутой правовой системы, в котором в качестве предпосылки увязана автономная и универсальная идея права с методической зрелостью правовой науки в комплексной систематизации ее содержания.

Эти условия нигде в мире не были осуществлены до ХVIII века, и они одновременно заключали в себе in nuce критерий культурно-правового суждения в отношении кодификационной идеи. Только безусловное признание их обоих обусловит предпочтение кодификации перед иными формами правообразования.

2. В непосредственнейшем смысле, итак, кодификация есть создание Нового времени, подготовленное в ХVI-ХVII вв., осуществляемое с конца ХVIII в. до начала этого столетия – что значит: мощной правовой традиции Средневековья она чужда; потому следует указать причины, которые в эпоху, в другом отношении как никакая иная рассматривавшую обеспечение права как непосредственную задачу политических союзов, кодификации, однако, должны были препятствовать.

а) Во-первых, это представление, отражающее право и справедливость как чисто человеческие установления. Если право есть нерушимый порядок жизни, если право хорошо по мере того, как оно есть старое, то невозможно себе представить новотворение правового порядка единственно из чистой идеи права. Нет ничего более далекого от изначально жизненно присущего родам, общинам, областным объединениям, племенам, и иным мирным сообществам правового представления как революционно-хилиастическое жизненное настроение современной политики, включая и ее "правовую политику". Но в средневековом правообеспечивающем государстве и не было органа, который бы был призван к таковому новотворению всеобъемлющего правопорядка. Эти представления в особенности даются показаниями древних германских и немецких источников о сущности и задачах права, но они отражают духовную и конституционно-политическую реальность всей средневековой Европы.

Следует уже здесь заметить, что они выражают вневременной момент правовой мысли, который ныне более всего угрожаем: что именно действие права неразрушимо, что оно - по Штаммлеру[2] есть неотъемлемая воля. По этой причине сегодня оно воплощено решительнее там, где менее потрясено субъективное правосознание: в Англии более чем в Соединенных Штатах, в Швейцарии - более, чем и в сегодняшней Западной Германии. И истинный юрист всегда должен будет высказываться против чуждых праву притязаний, преходящей власти не только в отношении метафизического, но и социально-психологического значения этого правового фактора.

б) Не только жизненное правосознание примитивных правовых и общественных союзов, но и одухотворенное правосознание средневековых элит Европы противополагали себя кодификационному размышлению. Именно оно внушило прометеевское (если угодно, люциферовское) притязание - по силе ли полномочий суверенного правителя (Гобсс) или суверенных наций (Руссо) - сотворить из ничего новое правовое пространство. Таковые начала также совершенно не представимы для духовного сознания Средневековья, ибо каждое правовое пространство уже было предпослано ему нерушимо. Равным образов и почти как представление птолемеевой системы мира сливаются равным образом воедино два одно в другом как бы находящихся сферы-полушария:

аа) Современная кодификация присвоила себе критику права, она стремится заново пересотворить справедливость, "спалив", следуя Вольтеру, полученные законы. Таковое представилось бы высокому Средневековью уже потому как святотатство, ибо здесь нерушимое откровение властно предпослано человеческой справедливости; ведь не только в ius divinum человеческое установление не могло изменяться, но и в полученном от Бога lumen naturale разума, который единственно мог быть в состоянии познать земную справедливость. И требования этой справедливости уже помимо моральной теологии посредством передачи через Аристотеля, Цицерона и в стоически-перипатетических элементах естественного права Corpus iuris в качестве прочного догматического достояния властно обеспечены; еще до "Суммы теологии", уже у Грациана они явились всеобще определяющей основой права. Властные идейные противоборства высокого Средневековья всегда оставались на этой правовой почве, впервые зашатавшейся благодаря новым возобладаниям оккамизма и общественной теории раннего Возрождения.

бб) властно предпослано также универсальное ius positivum. Со времени открытия заново и духовного обретения Corpus iuris незадолго до 1100 г. обнаружилось обладание правовым откровением, легитимация которого и вне границ салически-штауфеновской державы избегала любого вопроса благодаря духовной идее империи: тогда она была основана не только на политическом, но и на культурном Возрождении XI и XII вв. Это убеждение, малоудачно, но в данной взаимосвязи показательно обозначенное как "теоретическая рецепция" в сознании универсальных образованных и правящих слоев повсюду в Европе жило вполне независимо от политического действия и от практической рецепции римского права[3].

3. Если таковы были три основания, которые в высокой культуре Средневековья препятствовали каждой мысли, направленной на кодификацию, то нам следует искать первые приуготовительные условия для кодификационной мысли непосредственно в перемене сначала жизненно-политических факторов образования права, затем и европейской идеи справедливости и в отношении к авторитету римского права. Разумеется, их еще недостаточно для вызревания современной кодификации.

а) Конституционно-политически приуготовлением было возникновение европейского национального государства, в Германии - территориального государства. Это приобретало значение для правоустановления (Rechtssetzung), как: только оно могло добиться от представителей старых сословных свобод и интересов регулярного преобразования права, как, например, во Франции, южных Нидерландах или вообще в германских государствах - в противоположность, например, Англии и, с оговоркой, Голландии и старой Швейцарии. это государство раннего Нового времени, все равно: монархия ли, свободное государство-город или союз - начинало переходить границы только обеспечения права и назначало себя в согласии с им предполагаемым порядком блага общего ("gute politie") и следуя внешним властным проявлениям посредством рациональной техники власти к цели, собственным инструментом которой были рациональное финансовое хозяйство, управление и правозащита посредством методически воспитанного специалиста. Этим специалистом повсюду был воспитанный в школе глоссы, поднаторевший в комментариях и советах консилиаторов юрист.

б) Между тем, однако, с распадом правосознания авторитет римского права преобразовался настолько, что из препятствия превратился в покровительственный фактор для партикулярного законодательства. Владычество универсальной "церкви" юристов, которая перенесла свое победное шествия из Италии и Франции на целый континент, было непоколебимо, но ее функционеры создавали современное государство. И юридический гуманизм создал в то же мгновение из нового духовного формального стремления и иных философских предпосылок род новой веры в римское право. Гуманистическая юриспруденции дискредитировала, самое позднее - с начала ХVI в., в часто бесплодной полемике воззрения глоссаторов и консилиаторов; форма преподавания, известная как mos gallicus, пристыдила к рационализации метода изображения Corpus iuris, и взлет по части науки древностей создал римскому праву совершенно новый авторитет, и это очищение предшествующей правореализации посредством древних во многом сопоставимо с гуманистическим стремлением к очищению verbum Dei посредством критики средневековых авторитетов. Для приуготовления кодификации два других устремления стали особенно важны:

аа) Восприятие платоновско-цицероновской философии правопознания. Познание и изучение права были заново познанием идеи права, которая должна была последовательна вести к свободной от противоречий переработке содержащегося в римском праве ratio scripta к ius haurire ex intima philosophia.

бб) И этому следовала каждая систематизация традиционного римского материала, которая позднее должна была стать столь значимой для всякой кодификации. Она стала привноситься посредством во многом непрактичной и агитационной борьбы против Юстинианова "законного порядка"; тогда таковой, явился злейшим препятствием для автономной юридической систематики. Эта борьба осталась, правда, безуспешной и повела в ХVI в. лишь к легкомысленным, по праву высмеянным практикой конструированиям системы наобум. Во Франции и в Нидерландах, однако, воспоследовала из этого, наконец, осмотрительная систематическая обработка общего права - в особенности великими систематиками из Буржа, Доннелиусом и позднее Дома, "Законы Франции" которого уже непосредственным были проложением пути к системе Гражданского кодекса[4].

с) Самым смелым приуготовительным шагом, однако, обнаружится обновление авторитетных социальных учений Средневековья посредством современной независимой системы естественного права. Этот шаг совершили, как мы ныне полагаем известным, моральные теологи, юристы и гуманисты испанского "золотого века" ХVI столетия еще решительнее, нежели виттенберговского происхождения аристотелизм и гуманизм Кальвина и Цвингли[5]. Для непосредственней предыстории кодификации то был весьма последовательный поворот, хотя поначалу и узкого значения. Он обозначил, правда, не меньшее, как то, что общественные, между народноправовые и государственные теории Средневековья были преобразованы и обновлены в виде, который скоро стал определяющим посредством нидерландских взаимосвязей с Испанией как для протестантского мира, так и для поборников современного правового государства. Для предстоящих гражданских кодексов здесь в том не было еще выгодного обретения. Лишь методическое обновление естественного права, а именно - его математизация общественной модели, сорганизовавшие чудовищный традиционный материал частного права в реализуемый идеальный проект кодекса, сделали возможным всеохватывающий набросок кодификации.

Поэтому в партикулярном законодательстве ХVI и ХVII столетий мы не обнаруживаем еще кодификаций. Против того выступали новые цели государства и новое отношение к римскому праву и, разумеется, к энергичным новшествам в большинстве на основе общего права. Характерными образованиями такого рода являются уже итальянские статуты, затем средневековые реформации городского права, земские положения, земские и полицейские уставы, французские и нидерландские кутюмы. В итальянских, немецких и швейцарских городских республиках эти установления права явились плодом автономного самоопределения, даже более - итогом согласованной взаимной работы юридических советников государей и сословий. Победа абсолютизма во Франции и в германском авторитарном государстве (Obrigkeitsstaat) также поначалу ничего не изменила в этом самоограничении правоустанавливающей власти: связующими силами оставались общая традиция права и старосословная подоплека абсолютистского общества. В законодательно-техническом отношении это приводило к впечатлению, что законодательства подают себя всегда как изменение или улучшение традиционного состояния и что они сохраняют за общим правом исключительно и по меньшей мере вспомогательное значение.

Такие практически-политические обновления права государств раннего Нового времени во многих обществах, так, в Швейцарии и в Баварии - доходили до глубины ХVIII столетия. Такими законодательствами и с такой систематизацией общего права завершился, благодаря юристам французской элегентной школы, подготовительный период эпохи кодификаций.

III

Обратимся теперь собственно к великой эпохе кодификаций, рассмотря, как рекомендуется, иначе, чем, до сих пор сначала научно-методические и сразу, затем политико-государственные предпосылки. Ибо в области гражданских кодексов побуждения шли от новой ступени правовой науки, а конституционное развитие взяло в главных странах старых кодификаций почти противоположный ход около 1800 г.

1. Три крупные старейшие кодификации: прусская 1794 г., французская 1804 г. и австрийская 1811 г. - по праву обозначены как кодексы естественного права; они и на деле - дети естественного права в методически обновленном образе права разума. Они предполагают прочную систему естественного частного права (вместо некоей всеобщей естественно-правовой социальной теории и правовой теории), и таковая наличествует в Европе лишь со времени рационализации естественных наук Галилеем, самого учения о науке Декартом. Непосредственно после Декартова "Рассуждения"[6] и благодаря его развитию делаются первые попытки построить всеобъемлющий, дедуктивный и свободный от противоречий опыт систематики государственного учения или частного права. Эта взаимосвязь непосредственно проясняется, если сравнить, к примеру, гуманистическую систему Альтузиевой Dikaiologia или даже его Politica methodice digesta с Гоббсовым De cive, Пуффендорфовыми Libri VIII de jure naturae et gentium или Лейбницевым Проектом Corpus juris reconoinnatum. Она однако документально подтверждается благодаря отношению Гоббса к Декарту и Галилею и благодаря встрече Пуффендорфа, с одной стороны, с западноевропейским, с другой - с западно- и среднегерманским картезианством.

В социально-этическом отношении к началу этой математизации системы частного права ужа имелись гораздо более значительные наработки испанцев и Гроция. Этот новый методический разворот был завершен категориальным самоопределением социальной этики в противоположность моральной теологии, которое произошло в Пуффендорфовом Eris Scandica с лютеранской поздней схоластикой, в ярой ученой борьбе между Лундом и Лейпцигом и которое окончательно определило научное место права разума в "Споре факультетов"[7].

Рассмотрим основы этой мыслительной операции. Новый метод увязал (наравне со всей современной наукой, исходящей из познания внешнего состояния) дедуктивный, нисходящий от аксиом в логическом ряду more geometrico к отдельным положениям процесс о процессом индуктивным, исходящим из observatio и ехреrimentum, и также расценил весь сырой материал юридической антропологии уже не в качестве библейского или гуманистического свидетельства традиции (как то было еще у Гроция), но в качестве непосредственно наблюдаемого состояния. Часто описано, как, например, Пуффендорф привлекает непринужденно весьма далекий этнографический материал - вроде опеки у турок (варваризмы).

Корни этого, образцово засвидетельствованного Галлилеем и Декартом процесса ведут, как, например, показал Вельцель[8] далее в европейскую историю науки, да и назад - в античную философию: первый - через средневековый реализм к платоновскому учению о идеях или к Академии; индуктивный - через волюнтаризм Николая Орезмского и Дунса Скотта к волюнтаризму стоически-неоплатонического толка.

Дедуктивный и индуктивный методы увязаны в основополагающей юридической антропологии Пуффендорфа в наиплодотворнейшем, равновесии.

По правилу, перевешивает одно или другое: дедукция в более старом слое послекартезианского права разума, у Гоббса и Спинозы. Свою засушенную и наинетерпимейшую формулировку обрела она тем временем лишь в разумно-правовом учении об обязанностях Христиана Вольфа. Индуктивный метод, однако, увязал себя в мгновение, как только новая наука о неживой природе была распространена на исторический мир человеческого общества, с ранним историзмом ХVIII столетия. Такая констелляция, благодаря которой образовалось "историческое" право разума, стало собственным часом рождения старых кодификаций.

Таким путем тогда сделалось естественное право из регулятора позитивного права органоном правовой критики или из всеобщего ius gentium осуществляемым hic et nunc правильным правом конкретно-исторических правовых общностей, а именно стало вообще досягаемым для законодательной власти современного государства вообще, стало кодификационно-возможным. Очевидно, переход от территориального законодательства старого стиля к воплощению государственно узаконенного правового разума не был внезапным и неожиданным: он воплотился в более чем десятилетиях переходов. Так, например, Крейтмайерова баварская кодификация середины ХVIII столетия[9] ее понятийным научным консерватизмом и субсидиарным значением общего права находится на старой исходной точке, в то время как, напротив, наполеоновское законодательство представляется находящимся в конце наивысшей универсальной всеобщей действенности. Долгая прусская и австрийская кодификационная история предлагает, напротив того, обстоятельный образец длительного перехода от старого к новому законодательному стилю.

Вторжением в правительственные программы Просвещения (что в Центральной Европе вело к просвещенному абсолютизму) были сформированы предпосылки старых, правительственных кодификаций: логический набросок их строительного плана и секуляризированное учение об обязанностях подданного и суверена - "блаженство граждан". Отныне они ждали только их осуществления посредством новых усилий суверенного государства, отменившего историческое сословное государство.

2. Ход кодификации впредь зависел от обоих основных типов суверенитета на европейской континенте. На более старой ступени ее привел в движение среднеевропейский просвещенный абсолютизм, на более юной ступени, во Франции - собственно интегрированная суверенная нация. Сначала все же рассмотрим вместе авторитарно-государственную и раннедемократическую составляющие кодификационного движения. Поскольку обе совокупные формы господства являются непосредственными предками современного государства, так и кодификации в обоих случаях являются революционными актами, направленными политически против старосословной, а в русле правовой культуры - против общеправовой традиций. Оба раза они осуществлены в пространстве, или во времени незначительной насыщенности исторической и культурной традицией: одна - в среднеевропейской колонизуемой стране, где всевластный правителям едва противостояли старые сословия и исторические свободы другая - на tabula rasa, которой оказалась Франция после того, как оба первых сословия и исторический регионализм были одолены тоталитаризмом и централизмом победоносного третьего сословия. Подобно тому, как Гоббс и Руссо, оба, стали разрушителями старого до- и надгосударственного естественного права, так и в их духовных созданиях суверенное господство правителя и суверенная нация основали свое законогосподство на разрушении старого права.

Лишь на этом общем заднем фоне сравнимы обе кодификационные группы и можно выделить равно одни в отношении другой характеристики:

а) В обоих среднеевропейских крупных государствах - Пруссии и Австрии - кодификации были приведены в движение территориальной властью, побуждения которой тянулись еще в ранний абсолютизм: во-первых, разрешение общеправовых опорных вопросов в пользу соразмерного отправления правосудия, во-вторых - установление правового единства на территории, которая до того была не более, чем лоскутным ковром исторических приобретений. Пруссия желает воссоединить далеко одна от другой расположенные часта страны по Рейну и восточнее Эльбы, Австрия - по крайней мере немецкие наследственные земли в хорошо организованное целое. Собственно это привнесенное целеполагание уже порождало в обоих крупных государствах крупные опасения, так что поначалу оба кодекса характерным способом были введены для пробы и равномерно in corpore vili в таких новоприсоединенных провинциях как Западная Пруссия и Галиция. В целом место разъединенной, но пестрой и богатой традиции правовой жизни заступает абстрактная мера исторического естественного права: "свойство страны" или "устройство страны" (в равнозначном смысле) и "разум" (естественный), с другой.

Эта культурно-историческая пустота высокого абсолютизма в подданическом государстве колонизаторского чекана обозначила прежде всего ранние стадий законодательных работ, тянувшихся в Австрии - 58, в Пруссии - почти 80 лет. Лишь в последние десятилетия ХVIII в., благодаря прежде всего великим законодателям Сварецу и Цайлеру[10] проснулся живой дух еще авторитарной, но однако исключительно служащей поданным правительственной этики. Не правитель или им направляемые чиновники приказывают, но личности, воспитанные в школе старого вольфианского или нового кантианского понятия о долге, устремляют своих начальников, да и самих правителей к мастерским, деловитым проектам; медленно и слабо зарождающее общественное мнение этих стран и окружающего германского мира было воодушевлено благодаря конкурсу в "Монита" и "Размышлениям", и это воодушевление разделила всегерманская, да и европейская общественность. Этим быстро текущим потоком новых гражданских сил скоро было смыто недоверчивое противодействие реакционных властей, особенна в Пруссии. В законодательном языке начало разворачиваться культурное достоинство и реформистский блеск. В итоге оба труда стали неразделимыми более в молодом самосознании пусть узкого, но активного слоя образованного бюргерства и привлеченного им продвинутого дворянства. Они стали собственническими свидетельствами возросших "непосредственных отношений" граждан к государству, из чего выросла современная демократия».

Их правовой разум, однако, лишен, пафоса всеобщности; парадоксальным образом, он не есть только "исторический", но прусский или австрийский. Властный кодекс Пруссии еще воспроизводит в мнимой статике старосословное общественное устройство, и ВАГУ Австрии, благодаря вынужденному отказу от государственных и корпоративных прав, в таком же духе лишь симулирует равноправное уложение бессословной современной наций. Духовно возобладавшему закону Пруссии угрожала тем самым скоропреходящая участь: на подозрении у реакций, в презрении со стороны элитной спесивой исторической школы, права, не выносимый даже позднейшими глашатаями либерально-демократической наций, он никогда не пережил времени истинного расцвета. И закон Австрии миновал подобной участи благодаря только всяческому отказу, и до сего дня представляется полным всегда нового духа.

б) Сколь иные, при всем родстве, предпосылки блистательного Гражданского кодекса Франции, спустя десять лет после Всеобщего земского права и за семь лет до ВАГУ! К тому же кодификационная мысль застопорилась во Франции почти до преддверия Великой революции: больная, глубоко дискредитированная в общественном мнении монархия, в силу ее слабости сохранившийся партикуляризм регионов и сословий, недовольства которых монархия не могла себе позволить; столетней давности господство юристов, не допускавших новых фантазий; и на другой стороне - широкие, полные самосознания и разочарований, образованные слои в качестве представителей централизаторских и законодательных притязаний готовящейся перейти в наступление суверенной нации. В этой ситуации прослеживается, что кодификациям значительно труднее выразить глубоко историчное, погрязшее в притязаниях на власть и собственные интересы правосознание групп и сил, нежели более слабое публичное ощущение права.

Это осмысление уже предсказывает, что в кодификационном вопросе истинным наследника французского абсолютизма в деле ликвидации исторических и региональных сил будет nation une et indivisible[11]. Хотя всепроникающий энтузиазм ранней, террор владычествующей и пресыщенность отбивающей час революции не были благоприятны делу, затребованному рассудочностью как пафосом столь же, как сохраненным правовым смыслом как итогом. Однако сама революция, а не последовавший цезаризм сформировала предпосылки наполеоновских кодексов: пафос единой и неделимой республики, универсальный пафос братской свободы, также, разумеется, общество денег, которое обогатилось в революции, дабы ее затем отставить в сторону, как только сменился класс владельцев.

Эти побуждения дозрели до крупной кодификации, как только страна, после застоя революции, вновь обрела хозяина. Наполеон, чье имя крепко связано с великими французскими кодексами, - это государственный муж в бескорыстнейшей и продуктивнейшей фазе сваей демонической жизни - первый гражданин, избавитель и устроитель своей страны, коему, казалось, еще не предопределено принести судьбу своей страны в жертву личному тщеславию. В этих счастливых условиях возникли законы, которые и по сегодня несут ему славу и всемирно распространенную значимость. Влекомые еще пафосом миссионерства и античным гражданственным смыслом Великой Революции они, тем не менее, были почти свободны от доктринерского рационализма, политически-прогрессивны, социально консервативны в своей благожелательной позиции в отношении собственности и семьи, обязанными системой великим систематикам элегантной школы, а в правовой критике, например, Монтескье. Эта примета в особенности приложима к Гражданскому кодексу, но в соответствующих вариациях; она видна и в других из великих кодексов, которые явились не в меньшей мере основополагающими для современного общества документами, а для современного правового государства - и более, как, например, Уголовный кодекс и оба процессуальных кодекса.

Здесь был уже не прусский, австрийский или французский, а европейский правовой разум кодифицирован. Миссия наполеоновских кодексов в Западной и Центральной Европе в целом, в ходе столетия перенесенная на Балканы, да и в Центральную и Южную Америку, была основана, в сущности, на этом престиже. Возможно, Наполеонова гегемония несла в соседние страны свои кодексы не без опоры на власть или с угрожающим убеждением, но дальнейшее их бытование по Левобережью Рейна, в Бадене, в Бельгии и Нидерландах, похвала от патриотов освобожденных стран свидетельствуют о духовном праве этих завоевателей. Опосредованно еще одно властное и духовное воздействие было порождено ими: европейские нации благодаря им получили прямую программу их собственных национальных кодификаций. Около 1810 г. победа наполеоновских кодексов и их кодификационной идеи в Западной и Центральной Европе, казалось, была решающей.

IV

1. Однако каждому известно тяжкое поражение кодификационного стремления с концом наполеоновского господства, да и во всей первой половине столетия. Между первой волной кодификации - разумно-правовой и второй - национально-государственной, на исходе XIX в. пролегла глубокая пропасть. Правда, в основном доминировал Гражданский кодекс своим пониманием собственности, но огонь идеи национальных кодексов, разом переброшенный им в Центральную Европу, казался потухшим. В качестве причины тому новая история права отмечает победу исторической школы права и победу их враждебной кодификации программы. Но за блистательной дуэлью Тибо-Савиньи по этому вопросу стояло глубокое изменение духа времени и даже поражение на пути к современной нации.

а) За радостным в предначертаниях и революционным Веком Просвещения последовала долго подготовляемая эпоха исторического понимания, психологии бессознательного, органической, да и романтической социальной философии. В правоведении эти стремления захватили ту почву, которая была только затронута Кантовой критикой правовой картины эпохи разума в ее корне, в наивно-рационалистическом учении о долге.

б) Прежде, всего кодификация была в Центральной Европе свидетельством клонящегося авторитета европейской науки общего права. Никогда университетское. правоведение не находилось далее от законодательства, нежели в эпоху академий, публичных конкурсов и столичных обществ содействия из высших юридических чиновников вокруг Кармера и Свареца[12]. Однако в союзе с всеобщей властью образования второго гуманизма общественный престиж римского права, впервые за долгое время, пошел вверх. Тем более, что в Германии этот юридический гуманизм принес новый богатый плод: в третий раз со времени Ирнерия и элегантных юристов то было не практическое, но научно-энтузиастическое настроение, снова возвысившее римское право. Такое обновление римского права в Европе должно было, как и всегда до тех пор, испытывать антипатию ко всякой исключительной, партикулярной или национально-государственной кодификации. В этом обращении к универсальным основам, возможно, была глубочайшая правота столь часто прославляемой и столь же часто поносимой исторической школы права.

в) Недостаточное внимание уделяется иногда политическому состоянию Европы после падения Наполеона. Реставрация еще раз ввела в действие как старые универсалистские традиции, так и старо-сословные, исторические и региональные, факторы правовой жизни: в Италии, в Германии и в Швейцарии заключили союз доброе старое право и органично-федеративная государственная идея. Теперь национальная кодификация представлялась восстанием рассудка против исторической легитимности, да и прямо как политически опасная, так как она обещала народам централизованное законодательство над династиями и территориями, исходя из демократического всевластия. Эту подоплеку споров вокруг кодификаций не следует забывать: в своем ракурсе Тибо и Фейербах представлялись защитниками демократической Молодой Германии, а Савиньи - союзником Меттерниха.

2. Но это поражение не должно было продлиться долее середины столетия. Напрямую вследствие Реставрации кодификационное настроение в Центральной Европе достигло своего обновленного состояния, в котором место абстрактного правового разума должны были заступить пафос народного духа или обновленная духовная сила римского права. В соединении этого слияния лучших намерений Великой Революций и ее народно-исторически думающих противников в запросах нового общества была открыта для кодификационных настроений новая эпоха расцвета.

а) Историческая школа заимела когда-то в своей германской ветви добровольного слугу и помощника ее программы. Только в следующем поколении вернулось чувство германистики от исторических реставраторов к молодому национал-демократическому движению, и эти политические побуждения сделали его противником романистики. Как всегда, когда наука становится политизированной, нет недостатка в самообольщении. В рецепции римского права оно победило не столько преобладание туземной правовой жизни многих предыдущих столетий, сколько монополию авторитарных ученых судей; его борьба против профессионального письменного процесса содействовала не столько старогерманскому правовому движению, сколько либеральным идеалам публичности, устности и не профессионализации судопроизводства. И наиболее не прикрытыми были их национально-политические устремления, когда они - в непреходящем противоречии со старогерманским правовым воззрением - выступили против Савиньи и за национальную кодификацию: и именно в такой предпосылке, что они созданы для народа представителями суверенного народа. Все эти требования нашли выражение в заседаниях съезда германистов в Любекской ратуше и во франкфуртских "Римлянах"[13] накануне 1848 г. Для нас сегодняшних есть нечто непонятное в том, как быстро в итоге здесь историческое направление обратилось вспять к антиисторическим и антирегиональным требованиям французского революционного законодательства. Вспомним между тем, что французская революция началась как фронда старо- сословных исторических сил и скоро завершилась в nation une et indivisible.

Более значительный практический успех германистика привнесла там, где она взяла под свою особою заботу торговое право и иные типичные для возникающего коммерческого и индустриального общества материи, которым пуризм германских романистов пренебрегал. И здесь увиделось, как историческое исследовательское побуждение сослужило службу продвинутой цели - для XIX столетия весьма показательное стечение обстоятельств.

б) Но и сама романистика переменила свое лицо. Она превращается в "пандектистику", т.е. она преобразуется из гуманистического и культурнического обновления римского правоведения в создательницу частного права современного хозяйствующего общества.

Нам уже нередко было продемонстрировано и здесь нет нужды еще раз это доказывать, как формальные частноправовые идеалы либерального первопроходческого общества XIХ в. (как, прежде всего, свобода договоров, собственности и наследования) были достроены до высочайшей полноты благодаря научной работе Савиньи и его последователей. Эта незаметная, работа привнесла в федеративную картину Германского Союза и, разумеется, также Швейцарии всегда более сильное национальное, да и наднациональное единство правового воспитания и правового образования, и поскольку, наконец, пандектистика вовсе не отставила в сторону систему частного права позднего естественного права, но более того - очистила и конкретизировала ее, она стояла в готовности примерно в середине прошлого столетия стать орудием для завершенной научной кодификации эпохи современные национальных государств.

в) С 1848 г. пришел и в Центральную Европу политический час кодификаций. Разумеется, здесь она встретила принципиально иные предпосылки, нежели в ходе Великой Французской революции. Во Франции возникли кодексы совокупной, единой и неделимой нации; в Германии и в Швейцарии, где натиск 1848 года показал сходные тенденции, поначалу они не выступили против исторического федерализма. В Германии, как известно, наличествовало исторически-династическое чувство; благодаря которому территориальное авторитарное государство главенствовало до исхода Первой мировой войны. В Швейцарии удалось, более счастливо, рождение современной демократической нации, однако в весьма своеобразном состоянии одной, внешне единой внутренне самостоятельных регионально проявившихся наций. И в обоих странах это положение сначала препятствовало крупным единым кодексам, и здесь мы видим, как посла 1848 г. разворачивается собственная пьеса, реализующая современные кодификации частного, уголовного и процессуального права территориально и по кантонам, среди которых и такие, высокой прагматической ценности, как Кодекс частного права Цюриха или Саксонское гражданское уложение.

З. Если обеим нациям удалась, наконец, единая кодификация на уровне союза, то это должно быть объяснено социологическим местом наиболее продвинутого тогда и наиболее сознательного класса. И здесь, и там это были "собственность и образование", т.е. культурно сознательная, благоприятствующая науке, но вместе с тем политически и экономически заинтересованная во всеобщем, абстрактном и рациональном праве обращения буржуазия. Из моих отечественных условий я напомню о Германском имперском основном законе, отчетливо заложившем основу имперской компетенции для общего гражданского права, о начале законодательных работ в сфере торгового и обязательственного права для обновленного Германского Союза, о ожесточенной борьбе национал- либералов по вопросу о компетенции империи за целостное гражданское право, увенчавшейся с Законом Ласкера победой, о возобновленной борьбе по вопросу о так называемых оговорках земского права. Касательно предыстории Швейцарского кодекса вам припомнится подобная, если только, возможно, более спокойная борьба.

Итак, к началу нашего столетия миру предстали крупные новые кодексы частного права, во главе которых поначалу - ГГУ 1896 года и Швейцарское ГУ 1907-1911 г.г. которому многие юристы моей страны отдают пальму первенства за его больший правовой разум и за ощутимую личностную силу своего создателя. Оба этих кодекса в некотором смысле несравнимы один, с другим. Они различны так же, как новогерманский и Швейцарский национальный дух, и мы, немцы, могли мы также чувствовать себя покоренными прекрасным швейцарским законом. Предметное регулирование, а еще более гражданственный стиль обоих кодексов произносят внятное олово о различной истории обеих стран.

Сдвинем тем временем оба кодекса ближе один к другому, если мы рассматриваем их как представителей второй европейской, кодификационной волны. Тогда могли бы мы вычитать в обоих черты, которыми эпоха развитого гражданского общества различается от эпохи Разума. В них живет менее революционный пафос, но спокойная самоуверенность. Это прекрасная уверенность, что современное государство представляет общество свободных граждан, отношения которых, благодаря всеобще связывающему и столь же абстрактному закону смогли быть отрегулированными в свободе, безопасности и справедливом разделении земных благ. Благодаря обузданию стремлений гражданина к обогащению разумом и добросовестностью закон не простирал рук туда, где посягал или желал посягнуть на индивидуальный нравственный закон. Эти кодексы не опасались, что свободное, но нравственно связанное стремление к обогащению когда-либо могло бы сделаться опасным для социальной справедливости, аккуратный, заботливый и бережливый всегда были под защитой этого абстрактного права, наконец, всегда находя свое место и свое пропитание. Благороднейшие убеждения старого европейского либерализма здесь еще вполне живы.

Другая определяющая черта состоит в правоверном позитивизме обоих кодексов. Поскольку сегодня позитивизм для каждого стал мальчиком для битья, то это следует разъяснить посредством легитимной формы веры в право. Это еще руссоистское верование Французской революции, что закон есть воплощение volonte generale[14], на деле - большинства просвещенных, разумных, и образованных представителей нации, чуть ли не самой справедливости; и прежде всего едва в ГГУ осязаемая вера в то, что чистое применение всеобщей нормы научно образованных судьей уже как таковое гарантирует наряду с правообеспечением также и справедливость. Здесь нет нужды говорить, что этот позитивизм ни в одном из обоих кодексов, и менее всего в ШГУ, не неограничен или совсем доктринально господствует. Тем не менее, я держусь того мнения, что правогарантированность, как ее обеспечивает единственно чрезмерно точное приложение судьей всеобщей нормы, не была бы, например, неизбежной предпосылкой для правового государства, которое мы полагаем значительнейшим стремлением европейской правовой мысли Нового времени. Противится тому, разумеется, развитие монополизации правообразования за volonte generale, за законом, окончательно устраняя оба надзаконных правовых пространства в Европе: сохраняющуюся культурно-правовую традицию общего права и в еще больше мере - регулятивную идею вневременной действительной справедливости; оно наряду с этим угрожало также действенности жизненных факторов реальной правовой жизни.

4. Прежде нежели углубимся в таким образом сложившийся кризис кодификационной идеи, задумаемся еще о цивилизаторской миссии этих кодексов. ГГУ и ШГУ соревновались с Code civil в моральном натиске на земной шар в эпоху европеизации планеты. К тому же ШГУ скоро превзошло ГГУ - частью просто от того, что было новее, и, следовательно, лучше, частью оттого, что дела и судьбы нашей страны менее благоприятствовали престижу ГГУ, нежели авторитет Швейцарии для ее кодекса.

а) О влияниях и о переменах влияний в странах старой европейской континентальной правовой культуры - таких, как Франция и Италия -мне нет нужды вам ничего говорить, достойна замечания лишь то, как, здесь национально-государственное стремление создало новую европейскую общность. Подобное же происходило и в других странах, вошедших в сферу действия западной культуры - например, в Южной Европе и в Южной и Центральной Америке.

б) В странах Ближнего и Дальнего Востока рецепция центрально-европейских кодификаций была своеобразнее, если не полностью иного рода, но оттого правовая культура там не стала менее почтенней. Один из моих учителей, А.Б.Шварц несколько лет назад по собственному опыту изобразил такие вопросы рецепции на примере воздействия ШГУ в новой Турции[15]. Если я правильно понял, то легкое перенимание таких законов более говорит об очень развитых предпосылках, нежели о чисто цивилизаторской технике по образцу военного или промышленного дела или о духовном доверии Восточной Азии к европейской миссии накануне Первой мировой войны, но прежде всего о сознательной слабости собственно кодификационной мысли. Как мало должны были эти кодексы взаимосвязаны с их породившей питательной средой, если они могли быть вне нее перенесены и даже способны функционировать. И третью еще характеристику представляет взаимоотношение Европы с народами другой части Земли - трагическую и трогательную одновременно: каждый из кодексов был перенесен прямо в одно мгновение, прежде чем не самые худшие головы начинали понимать в самой Европе внутреннюю и внешнюю угрозу, таящуюся в кодификационной идее. Об этой угрозе, ее учений и средствах мы и поговорим в конце.

V

1. "Угроза" или "кризис" - возможно, слишком сильные слова для того, о чем здесь должна пойти речь. Мы не намереваемся говорить о невыразимом несчастье, неразумии, низости и проклятой звезде правящих и управляемых во многих частях мира и которое могли быть пресечено только благодаря стремлению к добру, социальной мудрости и обдуманному искусству правления - здесь не лучше ли оборотиться на себя[16]. Сколь более должна быть речь о крупных переменах в современном обществе, произошедших у самых благоразумных народов и о недопонимании - требовать реформы кодификационной идеи, когда она не должна совсем утрачиваться.

Современные, кодексы составляют драгоценное достояние народов новой Европы. Их всеобщность гарантирует равенство перед законом, правообеспеченность и правовой мир, также как, и существенные основы справедливости; единство права для всех подтверждает и укрепляет единую правовую волю граждан страны. Такой ценностью некогда были нации вознаграждены в немалой степени за утрату "доброго старого права" и ухудшение жизненных факторов правообразования.

Однако надо равным образом оговориться, что это благо может превратиться в свое противоречие там, где правовые сотоварищи не живут более в согласии, правовой вере и любви к справедливости. Именно тогда обнаруживается тот, скажем резким словом, Люциферов дух человеческого начинания, не следовать более праву, но заново переделать, изменить, отменить более по усмотрению. Но именно эта черта вполне присуща современному законогосподству и, в частности, кодификаций. Ставя себя в зависимость от искусственного правового творения законодателя, а более не от господства объективированной всеобще связанной правовой воли, система современного законодателя утрачивает всякий контроль над позитивным правом со стороны надпозитивной инстанции. При том должно подумать не только о худших примерах очевидного неправа в виде закона, но еще и свидетельствовании со стороны наиболее значительных и правопорядочных людей, что справедливость назначена служить не самой себе, но вовне ее лежащих целям, как это было провозглашено во всеобщей форме Иерингом, а для уголовного права – Листом. Уже в это мгновение стало именно законодательство исключительным в средстве правильного и мнимо правильного воплощения общего благо и власти, ибо тогда притязания на общее благо и на подчинение разделить нелегко, и как ни доброжелательны будут эти устремления суррогатов справедливости, задача воплощения права всегда отступит на второе место. Мы познали, как краток шаг от честного взыскания благотворной и полезной цели к чистому произволу, прикрытому одежкой любой мнимо положенной цели. Единожды содеянный таковым, закон становится особенно жутким органом неправа, поскольку он всеобщ и поскольку его исправление более невозможно в других масштабах.

Однако установлено; будь страна избавлена от такой беды и законное государство стань действительно правовым государством, для кодификаций останутся иные испытания. Во всех странах земли развивается хозяйство, приносящее с собою тем обусловленное новое классообразование и их новое социальное самосознание, а именно, что государство лишь тогда остается родиной всех своих граждан, когда оно не только обеспечивает право, но также берет на себя справедливое разделение имуществ и других общественных благ. Классическое правовое государстве стало государством благоденствия; если оно при том желает остаться правовым государством, то называется социальным правовым государством[17]. Это, однако, означает, что крупные кодификации, все одновременно покоившиеся на свободе хозяйственного общества от государства и доверявшие игру хозяйствующих сил и передел имуществ нравственно обусловленной корысти хозяйствующих, попали в затруднительное положение. Новое социальное и хозяйственное право и в консервативных странах взорвало дух и внешнюю цельность частноправовых кодификаций; напомним лишь о жилищном строительстве и праве удовлетворения нужды в жилье, трудовом праве и социальном обеспечении, полностью умолчав о собственно управлении хозяйством.

Их цельность и единство могли бы быть восстановлены, если бы удалось переделать великие частноправовые кодексы при сохранении их законченного кодификационного стиля в социально-правовом отношении.

Спрашивается, однако, возможно ли это вообще. Ибо равным образом показано, что развитие от правообеспечивающего государства к государству благоденствия неизбежно влечет за собой таковое же развитие законного к уставному, да и к чисто управленческому государству. Этот процесс признан и описан наиболее значительными мыслителями в сфера государственного права для всех крупных стран как типичный; напомним лишь о борьбе по поводу делегации правоустанавливающих полномочий исполнительным инстанциям, о всегда более затруднительном и более, богатом на трения функционировании штатного законодательства и о подобном. В основу этого процесса легло то, что порядок человеческой взаимной жизни благодаря всеобщим нормам полностью соответствует задаче обеспечения права - в силу этого она, например, в уголовном праве, при всех обстоятельствах останется палладиумом правового государства. Но единожды встав на путь служения социальный и хозяйственно-политическим целям (полностью умолчим о чисто властных и заинтересованных стремлениях политики), государственное правоустановление оказалось в положений, когда стало недоставать возможностей правильно определять простор для действий собственной ответственности и позволить хозяйничать индивидуальным силам на этом поле борьбы благодаря всеобще взаимосвязанному нормативному порядку; необходима, однако, и при соблюдении принципа равенства преимущественно пред правом постоянная адаптация всеобщих норм к конкретной задаче формообразования. Если тем не менее государство желает удержать право-государственное разделение властей и нормообразующее правоустановление, то ему остаются лишь два пути: оно может попытаться свалить эту задачу посредством генеральных оговорок, полномочий и подобных, весьма двусмысленных расширений "судейской власти" на судью-короля вопреки воле. И хотя нельзя не признать, что этим законодатель часто, дабы себя освободить и себя не компрометировать, тяжести и вес общественной недружелюбности переваливает на судью, это все еще соответствующий правовому государству путь. Другой путь - много более заставляющий задуматься: передать задачу правоосущтествления, которую до того делили законодательная и правоприменительная власти, управленческим институтам. В каком объеме это, само по себе незрелое, именно там произошло, где полностью обходятся без всеобщих государственных хозяйственных планов - это очевидно; можно напомнить о регулировании цен, жилищного строительства и кредитной политике.

При этих обстоятельствах спрашивается, однако, кто собственно озабочен тем, чтобы происходящее этим способом благодаря исполнительству в самом широком смысле, а именно под влиянием хозяйственного самоуправления союзов, было еще и в материальном смысле справедливо. Мы снова говорим не о состояниях, при которых публичная власть устраняет контроль парламента и суда и приводит общественное мнение, к молчанию, на о странах, желающих стать правовыми государствами. Определенно значимы конституционно соответственные гарантированные права человека и гражданина и текущий контроль за ними посредством обеспечения в независимом суде. Нельзя тем не менее не признать, что непосредственно в хозяйственной области отношение так называемых индивидуальных хозяйственных прав например, свободы выбора профессии или собственности, к социально-государственным требованиям в высшей степени не выяснено почти во всех странах. И просится вопрос, не размывает ли чрезмерный оптимизм кодификационной идеи и сверхскорое успокоение на лаврах буржуазного законного государства слишком многого в старой правовой почве, коей единственно обеспечиваемо индивидуальное правосознание против неправомочных притязаний государственно-благоденческого содержания с публичной убедительностью, но и современное общество свое требование к индивидам могло бы засвидетельствовать. И разоблачает себя же особая важность протянувшегося чрез столетия развития, которое оставило позади себя старые надпозитивные и универсальные инстанции, а также, "доброе старое право" вполне основательно, чтобы, вместе с Гетевским Прометеем наперед "установить (законы) и сформировать по образу моему тот род, который мне был бы равным"[18].

2. Над такими вопросами можно было бы задуматься не в конце. Однако, к благоразумному завершению вспомним о средстве к благоразумии, покоящихся в нас и пребывающих всегда, когда ни пожелаем, под рукой.

Во-первых, никто сам не ломает и нежилых домов, раньше чем не заимеет новой крыши над головой. Не разрушим же необдуманно и мы искусного строения старых кодификаций. Памятуя о том, что разрушение и выхолащивание писаных конституций, уголовных кодексов и процессуальных законов быстро влечет за собой также тиранию и варварство и о том, что в старых гражданских и торговых кодексах содержится не только хозяйственный этос дней минувших, но и справедливость с "разумением и наукой" тысячелетий.

Далее: судья нашего времени надежно следует тому, что ему сегодня почти каждой из великих кодификаций установлено и что он с любовью к справедливости и горячим сердцем, пусть порой и с недостаточным осмыслением действительности содеял, он приноравливает мужественно и благоразумно узаконенное право к новому положению, к новому социальному самосознанию, к самим потребностям великих массовых бедствий нашего времени.

И, наконец: никто да не забудет, что господство справедливости над всеми целями и чаяниями народов не престало - не социальной, индивидуальной или иной какой особой справедливости, но Справедливости Единой и Неделимой, которая одна царствует между индивидами в их отношениях одного к другому и между индивидами и обществом. Тогда никогда не поколеблется почва под ногами. Это не только прекрасная речь из старых времен, но и неотложная правда повседневности, которую обретают, где меж людьми водится, что человек не менее страждет по справедливости, чем по хлебу насущному. В этом действительно vox Dei, когда скромный смысл пращуров и мудрость древних объединяются в пословицах: "О стране пещись должно при помощи права", "Iustitia fundamentum regnorum". И неверно это, что у человека нет органов, методически познавать таковую справедливость. У него достанет отваги в ней нуждаться. Sapere aude - "Отважься применить свой Разум" - это сказано и нам, сегодняшним.



[1] Примеры свободного сплочения - законодательства греческих полисов и свободных коммун позднего итальянского и германского средневековья; таково же господствующее законодательство римского lex dicta для чужих подданных или императорское законодательство позднеримского домината.

[2] Имеется в виду конструкция германского экономиста и правоведа Р.Штаммлера (1856 -1938) о понятии права как "самовластном волении".

[3] Нет нужды описывать способ devotio moderna, чтобы оценить перспективные опасности, которые таились в утрате этой правовой почвы путем секуляризации правосознания уже в раннее Новое время: то стало как бы обрушением вначале внешнего, затем внутреннего купола. Также не в оглядке на Средневековье могли показаться великие кодификации при этом свете как искусственное, запасное перекрытие на безграничном, но лишенном перспективы пространстве посюсторонности, где человек остался один наедине с собой.

[4] Юридический факультет г. Буржа (Франция) с сер. ХVI в. слыл центром гуманистического правоведения, здесь учились и, позднее, преподавали Г.Доно / Донелиус (1527-1591) и Ж. Дома (1625-1696). Под Гражданским кодексом Ф.В. имеет в виду Французский кодекс 1804. г.

[5] Основоположники протестантизма. Виттенберг (Германия) - место учения М.Лютера и начала его богословской проповеди.

[6] Подразумевается "Рассуждение о методе" (1641) Р. Декарта.

[7] Имеется в виду острая научная полемика первой половины ХVIII в. между методологическими школами университетов Kунда (Швеция) и Лейпцига и известная публицистическая работа И.Канта. "Спор факультетов" (1798).

[8] Вельцель Ганс (1904-1977), германский криминолог и философ права; его работа, затрагивающая выделенные Ф.В. проблемы - "Естественное право и материальная справедливость" (4 изд. – 1962)

[9] Крейтмайр В.К.А. (1705-1790) - государственный деятель Баварии, правовед, с чьим именем и идеями исторически связана, кодификация баварского права эпохи "просвещенного абсолютизма": Уголовное уложение 1751 г., Устав гражданского судопроизводства 1753 г., Гражданские уложение 1756 г.

[10] Сварец К.Г. (1746-1798) - прусский государственный деятель и правовед эпохи "просвещенного абсолютизма", основной разработчик Прусского земского права 1794 г.; Цайлер Ф. (1751-1828) - австрийский правовед, один из создателей Всеобщего австрийского гражданского уложения 1811 г.

[11] "Нация единая и неделимая" - фр.; парафраз- ст.25 Конституции Французской республики 1793 г.

[12] Кармер И.Х. - канцлер Пруссии в первые десятилетия правления Фридриха II, основоположник первых кодификационных работ; о Свареце - см. выше, примеч. 8.

[13] Зал и здание старой ратуши, носит историческое название "У римлян" -Zum во Франкфурте-на-Майне, где также проходили заседания Всегерманского съезда правоведов Römer.

[14] "Всеобщая воля" - франц.

[15] Шварц А.Б. (1886-1953) - германский цивилист и компаративист, консультант при разработке турецкого законодательства 1920-х г.г. Ф.В. имеет ввиду публикацию: Schwarz A.B. Reception et Assimilation du droit étranger // Introduction à l'etude du Droit Comparé. Vol.2. Р. 1938 p. 581-590

[16] Букв.: "каждый пляши пред своей дверью" - герм. пословица.

[17] Полускрытая аллюзия в отношении доктрины Конституции ФРГ 1949 г., согласно которой Германия объявлялась "социальным и правовом государством" (ст.20).

[18] Гете И. Прометей. Действие 20е.

 

 

 

Франц Виаккер

Опубликовано : ФЕМИС. Ежегодник истории права и правоведения. Выпуск 1. – М: МГИУ, 2000. 221 c. 

Кто на сайте

Сейчас 10 гостей онлайн

Сотрудничество

Уважаемые посетители! Если у вас возникли какие-либо вопросы и пожелания - обращайтесь к нам через форму обратной связи или пишите на наш электроный адрес - info@nordance.ru 

Выборы

Вы́боры — демократическая процедура, с помощью которой определяются исполнители на некоторые ключевые позиции в различных общественных структурах (государства, организации). Выборы осуществляются путём голосования (тайного, открытого), проводимого в соответствии с регламентом выборов. Также вы вольны выбрать лучшее средство для похудения.

Смысл выборов

Выборы проводятся для осуществления законного утверждения в должности руководителя административного органа управления или представителя от лица участвующих в выборах лиц (электората) в составе законодательного органа управления. Отличные все о ремонте. Процедура выборов применяется в системе государственного управления, а так же в системе управления любыми иными общностями людей, объединённых профессиональной, общественной или иными видами деятельности, убеждениями, вероисповеданиями и т. д. Выборы считаются на сегодняшний день наиболее демократичной системой волеизъявления электората в отношении кадровых назначений на ведущие руководящие посты в любых общностях людей. Применение процедуры выборов при решении кадровых вопросов и политических назначений на руководящие посты применяется на основании основных законов общности, применяющей эту процедуру (Конституция страны, Устав предприятия). Вы теперь можете выбрать лучшие места для отдыха с турагентством Coral-travel Монино.